Кавада с трудом размежила тяжелые, словно припорошенные песком веки... Она лежала на животе, уткнувшись лицом в серый тусклый песок. Ныло плечо, затекла подогнутая под живот рука. Женщина вначале никак не могла понять, где она и что с ней приключилось. Она снова закрыла глаза, не в силах оторвать голову от песка и вдруг вспомнила, что произошло: она вошла в комнату, где спала Эда и увидела над ней склонившуюся фигуру с занесенным кинжалом. Сама не ожидала, что способна на такой прыжок — вмиг преодолела расстояние от двери до кровати спящей, сбив незнакомца с ног. Подруга вскочила, в ее руке заблестела верная сабля, а таинственный пришелец бросился в зеркало, которое пламенело, как буйно разошедшийся костер. Она попыталась ухватить его за конец плаща, вцепившись изо всех сил.

Незнакомец, уже коснувшись дрожащей поверхности, обернулся, и Кавада узнала искаженное злобой лицо Эрланда. Она онемела от неожиданности, не сумев разжать пальцы... Колдун рванул на себя подол плаща, и ее увлекло куда-то, как будто невиданный водоворот захватил ее и начал засасывать в бездну...

Зеркало поглотило ее, со звуком разорвавшегося болотного пузыря сомкнувшись за спиной, и она оказалась в замкнутом пространстве, совершенно непроглядном. Исчезло ощущение пола под ногами — она была как будто подвешена в воздухе. Впереди замаячило что-то бешено вращающееся, словно клубок серебряно-голубых молний раскручивался, приближаясь. И в этом отбрасываемом мертвенно-голубом сиянии она видела лицо человека, которого когда-то любила — все ближе и ближе, искаженное ненавистью. Он протянул к ней руки и оторвал ее пальцы от своего плаща. Онемев, она, казалось, потеряла способность сопротивляться. «Не смей становиться у меня на дороге», — прошипел Эрланд, и Кавада снова увидела в его руке нож, несущийся к своей груди...

И тут колдуна словно отбросило. Кто-то, возникший из пустоты окружающего их глухого черного мешка прямо между ними — высокий человек в широкополой шляпе — сбил Элранда с ног, и он опрокинулся и исчез, а она... она больше ничего не помнила.

 

Кавада поняла: она умерла. Эрланд убил ее, и теперь ей уже никогда не вернуться в ту жизнь, где, казалось, она только страдала. Но сейчас сознание, что жизнь закончилась, вдруг пронзило ее ощущением невыносимого горя. Она не хотела умирать! Она не могла допустить мысли, что больше не увидит ни Эды, ни Тариса, ни Варга (про себя она продолжала называть его этим именем), ни его ребенка, который скоро должен родиться...

Слезы полились из глаз, но — странное дело! — песок под щекой не становился мокрым. Это насторожило... Она судорожно глотнула горький комок отчаяния и, превозмогая тягучую несгибаемость членов, оторвала голову от песка и села, опираясь на бесчувственные руки. В голове потемнело и поплыли перед глазами фиолетовые, зеленые, красные пятна, колышась и сливаясь в черном пространстве.

Преодолевая головную боль и головокружение, Кавада открыла глаза... И снова закрыла их, настолько увиденное было невозможным, невиданным, нереальным. Ее сознание расплескалось, захваченное чудовищным головокружением. Собрав все силы, она попыталась остановить мир, вращающийся вокруг нее, и ей это удалось. Подтянула ноги к груди, и, упершись локтями в колени, сильно сжала виски руками. Головная боль ушла куда-то вглубь, как раненый зверь в пещеру, и затаилась там, глухо ворча.

Она снова открыла глаза... ее взору предстала совершенно немыслимая картина. Тянулась вдаль желто-серая песчаная поверхность, как будто кто-то расстелил ковровую дорожку шириной, доступной для проезда двух груженых телег. Поверхность совершенно ровная, как водная гладь стоячего озера — без холмика, без камня, без травинки. На ней не было ни отпечатка следов, ни малейшей ямки, и даже песчинки были одного размера и одного цвета.

Но самое страшное было то, что по бокам и сверху была чернота. Это не была темнота ночи, это была пустота. Абсолютная пустота — Черная Бездна. Ее никогда не прорезал солнечный луч, звезд и луны здесь тоже не существовало, вековечный мрак и темень были тут хозяевами, гася и уничтожая свет и жизнь.

Но свет все-таки был, хотя и светом-то назвать его было нельзя: какой-то тусклый отсвет, происходящий неизвестно откуда. Он не лился сверху, у него не было источника. Он просто был. Сумрачный, как пелена в туманное утро, только тумана не было и неба не было. Страх, идущий из живота, железной рукой сжал, как показалось Каваде, все ее внутренности. В этом пространстве не было звуков. В нем не было ни запахов, ни какого-либо движения...

«Вот она, смерть, — подумала Кавада, — несомненно, я умерла. И это дорога ведет меня в загробную обитель душ. Но почему стучит сердце? Разве оно не осталось там, в моем мертвом теле? И почему у меня пекут руки и лицо?» Она подняла пальцы к глазам: они были красными, словно обожженными. Пощупала лицо и обнаружила, что кожа тоже печет, а ресниц и бровей нет — только спекшиеся крупинки, остатки обожженных волос. Потрогала голову: волосы словно припорошены пеплом, на пальцах оставался след серо-черной копоти. Вырвала один волосок, и это причинило ей боль... волос был деформирован, обуглен на конце.

— Да, я умерла, — продолжала размышлять Кавада, — наверное, я уже прошла сквозь пекельный огонь, который опалил меня...

Она оглядела свою одежду: темно-вишневое платье, глухое, из тяжелой ткани, казалось сейчас обгоревшим и потерявшим все свои краски. Оно висело на теле, едва прикрывая красную обгоревшую кожу, темно-серыми тонкими лохмотьями. И бархатные туфельки были такие же — словно обугленные, их подошва оказалась истонченной, с дырками, как будто ей пришлось идти много лун по каменистой дороге.

Кавада попыталась подняться на ноги, но тут же села, не справившись с вновь возникшим головокружением: мир завертелся перед глазами, в поле зрения появились разноцветные огнистые пятна. Снова заболела голова. «Если я умерла, то почему мне так плохо? Почему печет тело? Почему я его не потеряла там, в зазеркалье, куда меня увлек Эрланд? Что там произошло? Как будто к нам проник кто-то... третий, кто спас меня от удара ножа. Спас, чтобы потом забрать... сюда?»

Посидев неподвижно, она начала все сначала. «Раз, два, три!» — открыла глаза. Все осталось без изменений: сколько хватало глаз, впереди тянулась песчаная поверхность. «А сзади... что находится сзади?» — подумала Кавада и обернулась.

Над ней навис огромный то ли камень, то ли какая-то постройка серо-коричневого цвета, в сине-черных пятнах, будто обросшая мхом. И ужас, смертный ужас заткнул неродившийся крик и, казалось, вырвал сердце из смятенной груди — сзади над Кавадой высилось нечто страшное, никогда невиданное и неслыханное, порождающее ледяной страх, от которого, казалось, лучше умереть, чем жить с ним. И когда она, пораженная, отползла в сторону, то наконец поняла, что это...

Это был огромный, в два человеческих роста, череп. Его кости темно-серого цвета, в зеленоватых и синеватых пятнах еще не лишились истлевшей плоти, на которой копошились огромные бело-коричневые черви. Пустые глазницы зияли страшной пустотой, скрывая уже разложившийся мозг. Открытый то ли в последнем крике, то ли в ужасном издевательском смехе, рот с наполовину вывалившимися зубами оскалился в невольно получившейся улыбке. Пустые глазницы смотрели вперед. Не в силах оторвать взгляд от этого ужасного зрелища, Кавада вдруг поняла, что в глубине рта находится зеркало: там отражалась бесконечная песчаная россыпь, окаймленная черной пустотой. На полированную поверхность выползла откуда-то из недр остова огромная, жирная черная змея и, зашипев, подняла голову, выбросив вперед раздвоенный язык.

Кавада отшатнулась...

— Мир мертвых, — обреченно подумала она, — это конец... все, больше ничего не будет.

И словно невидимые голоса зашептали со всех сторон:

— Чего же ты ждешь? На что надеешься? Ты видишь, ничего нет и больше никогда не будет. Ложись здесь, закрой глаза, позволь ужасу заполнить тебя изнутри, как вечно существующая вода наполняет жалкий глиняный сосуд, и разорвать его. Пусть остановится твое сердце, пусть расползется кожа, пусть иссохнут глаза, и ты станешь такой же безобразной и отвратительной. Твоя душа... зачем ей страдать? Пусть она умрет, поглощенная мраком. Ш-ш-ш-шшшшш...

И вот уже стало наполняться сердце и голова чем-то холодным, раздувающим изнутри тело, и мозг отказывался служить, и больше не возникало никаких мыслей... Как вдруг чей-то низкий голос, несущий в себе воспоминание о голубом небе и огненном солнце, о зеленых деревьях и белоснежном сверкающем снеге, прокричал:

— Не верь им, Кавада, не дай себе сгинуть! Это еще не смерть! Не дай ей восторжествовать над собой! Что может этот несчастный череп, лишенный жизни, сделать с твоим живым, горячим сердцем, если ты только не позволишь ему захлебнуться навеваемым тебе темными силами ужасом? Вставай, ибо это еще не конец, а всего лишь испытание! Вставай, Кавада, и действуй!

И развеялись силы мрака, и опустился вглубь, в бездонную темноту, заполоняющий ее ужас, и родилось что-то тонкое и звенящее, как стальной стержень, расправляющее изнутри ее уже почти поверженное существо. Вдруг она увидела перед собой светло-зеленые глаза, суровые и холодные. Варг... «Не надо искать кого-то, кто будет вас спасать. Вы сами ваш спаситель»... Она оторвала взгляд от ужасающего черепа и сильным движением наконец-то поднялась на ноги.

 

Кавада шла, очевидно, уже несколько часов. Ноги погружались в песок, но следов на нем не оставалось: словно изнутри чьи-то невидимые руки тут же ровняли дорогу, не допуская нарушения ее гладкости. Пейзаж вокруг тоже не менялся — расстеленная рукой незримого гиганта песчаная дорожка в покрывале ночи. Ей пришла в голову мысль, что, возможно, чернота, окутывающая все вокруг лишь обман зрения. Надо коснуться ее, и наваждение рассеется... Ее руки уперлись в стену. Пустота пружинила, слегка поддавшись под ладонями, а там, глубже, была словно стена невидимого льда — настолько обжигающе холодным было ощущение от прикосновения. Оставалось одно: идти вперед. И она шла, шла, шла по бескрайнему пути в никуда...

«Я умру, — пронеслось в голове. — Я умру от голода и жажды раньше, чем смогу дойти куда бы то ни было». Было не тепло и не холодно. Воздух был словно полон невидимой мокрой ватой, и ее слизкий, противный вкус ощущала Кавада на запекшихся губах.

«Если бы меня попросили как-то назвать это место, я бы назвала его Ничто» — размышляла женщина. Она прошла еще немного, как вдруг впереди показался отблеск костра. Невольно ускорив шаг, Кавада с тревогой ожидала: кого она может там встретить?

Отсвет костра приближался, и вскоре на горизонте показалось само пламя. Но какое это было пламя! Разве было оно похоже на веселые оранжевые языки костров, которые детишки жгут, чтобы скакать через них, или, заставив пламя лизнуть кончик сухой палочки, рисовать искристые буквы в звенящем ночном воздухе? Разве это пламя напоминало ласковый желтый огонь, согревающий в камине в холодное время года? Или даже красно-фиолетовые огни пожарищ, уносящие ввысь жизни сжигаемых преступников и уют сожженных деревень? Нет — такого же серо-желтого, тусклого цвета, как и песок, на котором был он зажжен, оказался этот костер. По мере того, как Кавада приближалась, она увидела вдали еще, а затем еще такой же — целая цепь огня, разложенного неизвестной рукой с непонятной целью.

Вереница костров: расположенные один за другим в правильном порядке, словно зажженные по какому-то сложному математическому расчету, они горели ровно и одинаково, и тянулись, сколько хватало глаз. Но свет костров не пронизывал темноту вокруг, да и тепла от них не было.

— Ш-ш-ш-ш, — услышала вдруг Кавада уже знакомое шипение. — Все твои жалкие попытки ни к чему не приведут, человечек, ш-ш-ш-ш. Ляг и умри, не продлевай своих страданий...

Кавада, сраженная этими голосами, вдруг упала, содрогаясь всем телом.

— Умри! Умри же! — зашипели невидимые существа в яростном веселье.

— Здесь нельзя лежать, Кавада, — снова прозвучал низкий мужской голос. В нем сквозила тревога. — Тебя занесет песком, и ты растворишься в этой бездне! Вставай и иди!

— Все бесполезно, ты устанешь, упадешь, растворишься, ш-ш-ш-ш, — ликовали злобные голоса.

— Замолчите! — перекрикивая их визг, закричала Кавада. — Я не сдамся, я не буду лежать, я буду идти! Пока хватит сил!

И тут снова раздался низкий мужской встревоженный голос:

— Иди назад!

Но Кавада не могла идти назад, не могла она еще раз увидеть перед собой тот страшный разлагающийся остов, покрытый гниющими тканями и копошащимися червями, со змеей, живушей внутри его. И она снова пошла вперед.

И снова вереница костров... Костры, костры... Нет им конца... Но что это? Там какие-то тени? Животные? Люди?

 

Они сидели вокруг костра — шестеро высоких фигур в черных шлемах и порванных плащах. Рядом лежало оружие: мечи, копья, было воткнуто в песок древко флага, вот только вместо ткани болталась истлевшая серая тряпица. Что-то было не так, было что-то настораживающее в этих недвигающихся, замерших фигурах. Непохоже, чтобы они разговаривали, или ели — недвижно лежали члены, склонились увенчанные шлемами головы. Люди не двигались...

Подойдя поближе, Кавада увидела, что это трупы. Плоть на полуобнажившихся костях еще не окончательно сгнила, одежда, превратившаяся в лохмотья, свисала с болтающихся конечностей. Пустые глазницы смотрели в никуда, и пламя не отражалось в их поглощающей черноте. Мечи и копья, воткнутые в песок рядом с ними, потускнели, и сталь была изъедена ржавчиной.

Кавада замерла на месте. Вот что ожидает и ее: она тоже вскоре устанет идти. Присядет возле одного из этих негреющих костров и умрет. Сердце билось так, что, казалось, его стук слышен на много шагов вперед. Она медленно продвигалась по направлению к сидящим. Один шаг... второй... третий... И вдруг вспыхнули пустые глазницы, и огненные точки — словно отсвет костра, возле которого они сидели, зажглись в пустоте под ржавыми шлемами. С деревянным скрипом они повернули головы — а вернее то, что от них осталось, — в направлении приближающейся Кавады, и медленно, раскачиваясь на непослушных ногах, стали подниматься.

На разрушенных лицах ничего не отражалось — но они бесспорно видели, и слышали звук ее шагов, потому что, страшно раскачиваясь, выстроились в цепь. Медленно, припадая на торчащие поломанные кости, они выпрямились, оглядели друг друга пустыми глазницами, и все с тем же разрывающим душу скрежетом наклонились, выбирая себе оружие. Костяные пальцы сомкнулись вокруг древок копий и рукояток мечей, и, потрясая ими, вновь воззрились на застывшую на месте Каваду, на несколько мгновений замерев.

Она же, не в силах оторвать взгляд от этого ужасного зрелища, рассматривала страшных мертвецов. Под ржавыми шлемами выбивались грязно-бурые, свалявшиеся волосы. Их черепа были точной копией того, под которым она очнулась — те же синеватые пятна еще не истлевшей плоти, те же наполовину вывалившиеся зубы, тот же чудовищный оскал.

Мертвые были облачены в кольчуги с проломанными звеньями, одетые поверх чего-то, что когда-то было одеждой. Они стояли, по прежнему не двигаясь, и Кавада все еще надеялась, что они так и останутся стоять, преграждая путь — недвижимы и страшны.

Но они двинулись по направлению к ней. Их шаг становился все быстрее и быстрее... расстояние между ними сокращалось. У одного отвалилась нога, но он продолжал идти — вернее, прыгать — на оставшейся, опираясь на меч вместо палки.

И Кавада, наконец, опомнившись, развернулась и бросилась бежать...