Лес становился сумеречным. Как только погасла позолота подсвеченных заходящим солнцем верхушек вековых деревьев, тени стволов сгустились и почернели. На поляны и лесные тропинки легло дыхание ночи. Заворочались ночные птицы, открыла желтые глаза ушастая сова. Где-то далеко раздался рев оленя и эхом разнесся по лесу.

Мира пекла лепешки. Огонь хорошо разгорелся и погас, угли отдавали жар, и металлический лист раскалился достаточно, чтобы принять тесто. Порозовела и тонкая, уже увядающая кожа женщины, слегка взмокли волосы на висках, тронутые сединой. От глаз разбегаются морщины, сеточка морщин и вокруг губ. Наступающая старость пока не испортила внешность Миры: красивый разрез миндалевидных глаз, тонкий прямой нос, румяные щеки. Скулы еще не утратили гладкости, и овал лица очерчен четко, красивую голову оплетает каштановая коса.

Она обвела глазами темнеющий лес. Встала, зазвенев серебряными монетами на головном уборе, и пошла к колодцу запастись водой на вечер. Женщина высока и тонка, но так легко несла два больших ведра, полных прозрачной чистой влаги, как будто они были пустыми.

Скоро сядет солнце... Она подождала, пока не пришла пора переворачивать лепешки, и сырыми еловыми ветками потушила вновь было разгоревшийся огонь под противнем — дойдут уже сами. Слегка наклонившись, вышла из низенькой деревянной пристройки к терему во двор.

Поселение из нескольких десятков домов окружено широким и высоким деревянным частоколом. Ворота открыты, из них видна дорога, проложенная по молодой траве копытами лошадей и коз. Вокруг раскинулся лес. За забором раздаются веселые крики детей, спешащих до темноты наиграться и набегаться.

— Паска, — окликнула Мира молодую женщину в высокой, расшитой бисером шапке. — Забирай детей. Охотники не вернулись?

— Нет.

Мужчины селения отправились на охоту на несколько дней, забрав всех низкорослых лошадей. В деревне остались лишь женщины, дети и немощные старики. Они уже не боялись нападения. Это прошлым летом по округе бродили солдаты из армии Валласа, промышляя разбоем в северных селениях, но холодная снежная зима прогнала непрошеных гостей. И сейчас короткое лето еще не вступило в свои права настолько, чтобы люди с юга успели дойти к ним, в чащу Сумеречного Леса. Северяне вздохнули с облегчением. Вот только отцов, мужей и старших сыновей не вернешь...

Почти всех способных сражаться мужчин в прошедшем году унесли битвы с Валласом,дотянувшимся наконец до Арута. Правители страны были взяты в плен, а сколько воинов полегло не оплаканными, не похороненными... Женщины и дети во главе с женой Ландоса отошли в леса. Север отступил в чащу, подобно раненому зверю, и наблюдал сотнями глаз, как солдаты лорда Даневана жгли и грабили усадьбы на границе.

Здесь, в лесах, везде поселения, но они хорошо спрятаны и охраняются лучниками. Все люди Севера стреляют из лука, от мала до велика. И мародеры из Валласа остерегаются нападать на обнесенные высоким частоколом лесные деревни, да и вообще углубляться в леса, где их поджидают голодные дикие звери и острые стрелы местных жителей.

Паска — молодая, но уже овдовевшая маленькая женщина, с гибкой талией, веселыми глазами и улыбчивым лицом, — утихомирила разгулявшихся за воротами детей и завела внутрь. Мира обходила все дома, собирая нескольких стариков, которые останутся дежурить ночью. Хоть нападений и не было с прошлого года, но лучше, считала она, подстраховаться и выставить охрану. Паска присоединилась к ней. Они уже начали закрывать ворота, как вдруг высокая фигура в грубой просторной серой одежде, с большим мешком за плечами, показалась из леса. Человек шел быстро, опираясь на посох, за его спиной виднелся большой лук и концы завернутых в шкуры лыж. Женщины задержались у ворот, поджидая запоздавшего путника: закон гостеприимства на севере чтят свято. Как только странник вошел во двор, на лес опустилась тьма, как будто ночь ожидала появления неизвестного гостя. На конек самой высокой избы опустился большой ворон и прокаркал, вытянув одно крыло.

— Мир вам, — произнес незнакомец, вскинув руку.

— Мир тебе, путник, — эхом отозвались женщины у ворот, закрывая высокие двери на тяжелый засов.

Человек подошел к людям, и все увидели, что это старая женщина, высокая и очень худая. Она совсем не запыхалась, хотя по одежде видно, что в пути уже не один день. И спина, несмотря на громоздкую ношу, остается прямой. Сильная, выносливая женщина, которая не уступит и мужчинам...

Позднюю гостью пригласили к общему ужину. Все, кто был в поселении — женщины, старики, дети, — ужинали вместе в главном тереме за широким большим столом в горнице. Нехитрая еда: лепешки, яйца, суп из трав и озимых злаков. Странница не разговаривала, лишь внимательно смотрела вокруг. Ее никто ни о чем не расспрашивал. Люди Севера не отличаются любопытством. Захочет, сама начнет разговор.

Паска обнесла всех горячим питьем и села у печки, усадив с собой самых маленьких ребятишек и что-то им рассказывая. В печи курилось толстое полено, отдавая совсем немного тепла в стылую избу. Северное короткое лето еще не вступило в свои права. Кто-то запел, и несколько человек подхватили песню.

Мира стала убирать со стола, ей помогали две старые женщины вымыть посуду, вытереть ее тщательно, особенно деревянную утварь, расставить все по местам и убрать с пола крошки еды, чтобы мышам не достались. Понемногу расходились... В комнате остались лишь гостья и жена Ландоса.

— Я узнала тебя, — сказала Мира, внимательно посмотрев в глаза страннице.

— И я узнала тебя, хотя никогда не видела...

— Это ты встретила моего мужа перед последней битвой в лесу?

Старуха промолчала. Потрескивало полено в печи, к запаху березовых углей примешивался еле слышный аромат травяного настоя. Где-то наверху Паска пела колыбельную тоненьким, приятным голосом. За окнами темнота, как будто терем был единственным населенным местом в мире. Безветренной ночью ничто не шелохнется...

— Ты знаешь, что с ними случилось? — снова молвила супруга рыцаря.

Гостья вскинула на нее внимательные голубые глаза. Она не произносила ни слова.

— Они были схвачены Даневаном и увезены в Вандервилль. Наверное, их уже нет в живых, —

задумчиво продолжала хозяйка, так же пристально всматриваясь в лицо собеседницы.

— Если ты не видела тела мужа, как можешь его хоронить? — сурово произнесла Орана. — Или тебе пообещали, что его убьют?

— Известна ли тебе их судьба? — переспросила Мира после некоторого молчания, словно не слыша последних слов старухи.

— Нет... Осень принесет вести, пока только слухами земля полнится...

— Что ты знаешь обо мне, лесная колдунья? — гордо вскинула голову хозяйка.

— Знаю, что предала ты мужа и народ. Знаю, что лорд Даневан передавал тебе яд, который ты подкладывала им в пищу многие месяцы. И не одна я уже это знаю, скоро и до вас вести докатятся...

— Ты знаешь, почему я это сделала? — Мира вздохнула судорожно и освободила горло от высокого воротника платья, словно ей стало трудно дышать. И вдруг, будто не могла больше выдержать, закричала: — Не молчи! Если это ты, Орана, то ты ведь знаешь, почему я это делала?! И ты знаешь, что меня ждет! Ответь, пожалуйста, ответь!

— Тебя ждет смерть, как и твоего сына. Ненадолго ты переживешь мужа, но жив он пока...

Мира бросилась на колени перед гостьей и разрыдалась.

— Не тебе решать, кому жить, а кому умирать, — сурово сказала старая женщина. — Слишком много ты взяла на себя. Не вынесешь ноши, принятой добровольно...

— Нет! Нет! Нет! — плача, причитала хозяйка. — Мужчины убивают в бою, убивают на охоте. Каждый, кто защищает свой дом, имеет право погубить того, кто посягнет на жизнь, имущество и семью с оружием в руках!

— Кто посягнет с оружием в руках, — повторила Орана. — Кто посягал на тебя с оружием в руках?

— Ты сама мать! Женщина дает жизнь, и нет никого и ничего более близкого и дорогого, чем дети, которые выходят из нашего чрева. Как нам не защищать их? Как не стараться продлить их жизни, если им грозит опасность?..

Странница подняла глаза на темное окошко, сказала задумчиво:

— Волчица — самая лучшая мать. Но и волчица убивает смертельно раненного детеныша...

— Мой сын не смертельно ранен. Он может жить! Он живет уже три года с тех пор, как заболел...

— Он умрет... рано или поздно.

— Мы все умрем, — Мира вытерла слезы со щек и села на скамью рядом со старухой. — Но пусть мы умрем раньше детей!

— Не тебе решать, кому жить, а кому умирать, — снова повторила Орана и повысила голос: — Воины выполняют свой долг. Если кто-то убивает ради удовольствия, он должен быть казнен.

— Я выполняла свой долг! Я защищала моего ребенка! Он может жить... он живет.

Старуха посмотрела на нее строго и приказала:

— Покажи мне его.

Вдвоем они поднялись на второй этаж. Внутри терема не было стен. Внизу, у входа, все свободное пространство занимала открытая горница с большой печью посередине, которая топилась день и ночь. Наверх вела резная лестница. Деревянный настил тянулся по всему периметру вдоль стен, огороженный перилами и примыкающий к печи, высящейся до потолка. Прямо на полу расстелены матрасы, набитые сеном и покрытые шкурами — здесь спали дети. Паска качала колыбель, подвешенную на толстых веревках к потолку, и что-то тихонько бормотала. Ее светлые распущенные волосы покрывали всю спину, глаза были сонными.

Мира подвела Орану к отдельно стоящей лежанке и откинула покрывало. Молодой человек, очень худой и очень красивый, повернул безбородое лицо к склонившимся над ним женщинам. Темные круги вокруг глаз подчеркивали их цвет — светло-голубой, почти белый. Он внимательно посмотрел на подошедших людей, словно не узнавая никого из них.

— Свар, как ты сегодня? — Мира с любовью провела ладонью по его темно-русым волосам.

— Лучше... — юноша еле приоткрывал губы. — Я не помню, кто меня привез из леса?

— Я... я и Паска пошли за тобой вчера, — прошептала мать. — К счастью, ты не ушел далеко.

Справа, на грубой рубахе юноши, занимая весь бок, расплывалось розовое пятно. Орана умелыми руками подняла рубашку и сняла повязку, хозяйка помогала ей. Молодой человек поморщился от боли и отвел руку, чтобы облегчить им перевязку. Вдвоем они освободили рану от пропитанной мазью ткани. Грудь юноши поднималась и опускалась с еле слышным свистом. Через ребра к грудине шла неглубокая рваная рана, сочащаяся сукровицей.

Паска оставила уснувшего ребенка, спустилась вниз и вернулась с миской, полной черной, тягучей мази и чистой тканью. Все вместе они очистили рану, положили новую повязку. Юноша закрыл глаза и снова поморщился... Никто больше ничего не говорил. Укрыв перевязанного молодого человека, Паска растянулась здесь же, на полу, рядом со спящими детьми, а Мира и Орана спустились вниз.

— Расскажи, — коротко велела старуха.

Они вновь сели на лавку. Женщина подвинулась к ней совсем близко и зашептала прямо в ухо:

— Три года, как Свар заболел этой болезнью. Начинается она всегда внезапно. Падает он и принимается корчиться в судорогах. Не часто, один раз на полную луну обычно... И потом лежит больной и слабый несколько дней, встать не может, ноги отказываются служить. Когда это случилось в первый раз, упал он с коня и запутался в стремени, лошадь поволокла его за собой, чудом спасся... А сейчас вот, в лесу, шел по берегу, потерял сознание, скатился по склону, разорвал сухим суком кожу... Счастье, что река уже не полноводная, а то утоп бы. Мы его нашли с Паской лежащим внизу. Как еще и не захлебнулся: у самой кромки воды лежал, губ она касалась! Когда есть лекарство, все нормально — не падает, не корчится. Но закончилось оно... Перед пленением Даневаном рыцарей передали мне порошок сухой. Нету его вот уже две луны, и снова начались припадки...

— Знаю я эту болезнь. Не проходит она, — Орана сурово посмотрела на нее. — Всю жизнь, сколько жить будет, падать ему и валяться в беспамятстве суждено. Не сможет он стать хозяином. Слабым быть ему, в уходе нуждаться... Другие дети у тебя есть. У братьев мужа твоего тоже есть дети. Так боги распорядились...

— Как, как они распорядились? — зашептала горячим шепотом Мира. — Что быть ему больным всю жизнь? Да мало ли больных на свете, мало ли калек! Мало ли выживают после серьезных, тяжелых ранений и продолжают жить дальше! И как живут!

— Не о том ты говоришь, Мира, — оборвала ее Орана. — Бывает, воин или охотник и конечность потеряет, да тело все равно здоровым остается. И однорукие, и безрукие, и безногие порой выживают — да остальное на месте, и голова разум не теряет! А эта болезнь терзать его будет всю жизнь. Не быть ему ни воином, ни охотником, ни просто надолго от полатей отлучиться, настигнет в любую минуту падучая эта... Если как тогда, в первый раз, верхом будет — затопчет его конь. Как вчера, да никто не придет на помощь — умрет от кровопотери; замерзнет, если зимой... Не приставишь ты к нему няньку на всю оставшуюся жизнь!

— Приставлю, приставлю, Орана! Сейчас еще моего здоровья хватит, а потом найду ему девушку хорошую, любящую, чтобы не спускала глаз с него...

— Он мужчина, Мира, — покачала головой старуха. — А ты готовишь ему жизнь спеленатого младенца...

— Первенец он мой, — несчастная мать прижала руки к груди и подняла на Орану пылающие глаза, — такой сладкий... такой нежный...

— Негоже разделять детей на любимых и нелюбимых, забывать свой долг...

— Нет у меня любимых и нелюбимых. Только самый ласковый он, самый чуткий, самый добрый...

— Не ребенок он уже. В его годы надо быть охотником, уметь защищать людей...

— Да как же ему стать охотником, — расширила и без того огромные глаза Мира. — Ты же сама говоришь, что как случится с ним эта болезнь, погибнет он тут же без присмотра! А если это в бою, в походе приключится... мне даже представить страшно!

— Вот видишь, даже представить страшно... Не может он мужчиной быть, от печки отойти... Какую жизнь ты ему готовишь? Калеки?

— Всегда, всегда, когда мужчины уходят, в поселении кто-то остается. Одни за домами следят, за детьми... другие еду готовят, за животными ходят...

— Так и тут не быть ему хозяином! Упадет, головой об угол дома ударится или в печку попадет и сгорит, еще и пожар учинит... В хлеву случится это с ним — затопчут его животные, если сам не убьется...

— А если кто-то будет рядом, так обережет его... не так часто с ним оно и случается... А если лекарство будет, может, вообще болезнь отступит, — не сдавалась Мира.

— Не отступает эта болезнь, — покачала головой Орана. — Знаю я ее. Не делай ты из мужчины калеку, ребенка спеленатого...

— Нежный он у меня... ласковый такой... с детками будет... водить их будет... сказки сказывать... Все равно надо, чтобы за детками кто-то следил — пусть он следит!

— Против жизни ты идешь, — с осуждением проговорила старуха. — Забыла обо всем, кроме первенца своего. Продалась чужеземцам, мужа погубила, родных... А теперь-то что? Где найдешь лекарство?

— Как ты узнала? — Мира прижала руки к груди. — Кто еще знает, кроме тебя?

— Знает один человек — знают все. Даневан тебе лазутчика посылал с травой лечебной? Вот этот посланник потом у костра с охотниками погрелся, да все им и рассказал... А те пошли на все стороны, да тоже на ночь с людьми останавливались... Пройдет скоро слух по всему Северу. А если не пройдет, все равно люди знать будут... Нехорошее ты дело затеяла. Забыла о других детях, мужа предала, братьев его... Все равно ведь сына своего не спасешь!

— Спасу! Помоги мне! Помоги мне, Орана... Колдунья ты, знаю... Помоги найти это лекарство!

— И не проси меня, — гостья отвернулась от хозяйки. — Своя у меня дорога, свой путь. Хочешь грех на душу брать — твое дело, не буду тебе содействовать.

— Не говори никому, а?

— Чего не говорить?

— Не говори, что я чужеземцам продалась...

— Я не скажу, но слух все равно идет, сильным полозом ползет...

— Орана, помоги мне траву найти лечебную... Ты ведь тоже мать! Великой Матерью называют тебя...

— По другой причине меня так называют, — перебила ее старуха.

— Помоги, — шептала Мира, впиваясь в нее безумными глазами. — Если уж лекари Валласа знают траву, что предупреждает припадки, неужели ты ее не знаешь? Слухами о твоей великой мудрости полнится земля наша...

— Знаю я ее, знаю! — воскликнула Орана. — Да не скажу тебе! Ибо сама разумеешь, что когда дом в огне, не немощных да больных спасать надо в первую очередь, а молодых и здоровых! Если волки не будут убивать больных оленей, здоровые звери переведутся... Негоже человеку возомнить себя богом! Раз дана была сыну твоему болезнь эта — смирись! Его судьба не твоя! Да, мы, женщины, рожаем детей... Но их жизнь — не наша жизнь! И великий грех вмешиваться в промысел богов, мешать ткущейся паутине матери-судьбы. Смирись! Пока еще окончательно душу не убила свою, смирись! Займись другими детьми. Моли богов о возвращении мужа и родичей. А сын твой пусть с мужеством примет уготованную ему судьбу.

С этими словами старая женщина встала, поднялась и Мира.

— Тебе когда в путь?

— Завтра.

— Не останешься с нами на пару деньков?

— Некогда. Тороплюсь. Где лечь могу? Спать пора...

Хозяйка еще долго сидела у стола, плакала, смотрела на вдруг вспыхнувшее оранжевым пламенем полено в печи... Вышла во двор, зашла за угол дома и взяла из сложенных дров пару бревен. Подложила в огонь, чтобы изба за ночь не остыла...

 

Рано утром приготовила горячий напиток и свежие лепешки. Орана умылась во дворе у колодца и вошла в избу — сильная и красивая, несмотря на свои годы, с расчесанными белыми волосами, стянутыми кожаным шнуром.

— А куда все так рано отправились?

— День хороший. В лес ушли, Паска всех детей увела...

Старуха кивнула и села за стол. Налила себе горячий травяной чай, отломила кусок теплой лепешки.

— Одумайся, Мира. Не гневи богов...

Женщина комкала в руках платье и смотрела в угол избы, пока гостья завтракала. С последним куском странница вдруг закашлялась, выпучила моментально покрасневшие глаза, медленно начала клониться, как будто тело больше ей не повиновалось. Хозяйка подскочила и подхватила ее, чтобы Орана не поранилась, упав со скамьи. Выпрямилась перед ней и зло сказала:

— Что, думала, ты умнее всех? Наставлять меня вздумала? Я тоже многое знаю! Останешься у меня, пока сына моего не вылечишь. И никто тебя не обнаружит, и никто тебе не поможет. А если не вылечишь — сгниешь...

Старуха лежала на полу, хрипела, страшно водила по сторонам налитыми кровью выпученными глазами. Мира оглянулась, выглянула в окно... Открыла подполье, где оказалась узкая лестница, взяла гостью за подмышки и стянула вниз. Потом пришла за свечой, набрала в кувшин воды, замешкалась, словно что-то решая, но в конце концов собрала со стола несколько лепешек и завернула в полотняную ткань. Оглянулась в поисках ковша, нашла его — резной, деревянный. Еще раз обошла избу, собрала вещи странницы: лыжи, лук, меховую куртку, мешок, — и тоже отнесла вниз.

Там начинался длинный узкий коридор с деревянными дверями на ржавых петлях. То ли склад, то ли тюрьма... Мира открыла самую последнюю каморку и осветила темную, голую клетушку, где стоял сильный запах плесени и сырости. Пол был каменным, стены бревенчатые. Ни окошка, ни щелки, чтобы пропустить солнечный луч... Бросила на пол вещи путницы и то, что принесла, втащила Орану волоком. Та по-прежнему хрипела и вращала глазами. Но ни двигаться, ни произнести хоть что-то не могла.

Женщина присела напротив нее и сурово сказала:

— Я оставляю тебе жизнь. Поможешь мне и сыну моему — выпущу тебя, а не поможешь — умрешь здесь. И никто тебя не спасет. Думай... Я уже слишком много греха на душу взяла, еще перед одной смертью не остановлюсь.

Заперла дверь, забрала свечу и поднялась в избу, тщательно закрыв подполье. Нахмурилась: окошко было открыто настежь, а на узком подоконнике сидел огромный ворон и смотрел на нее фиолетовым блестящим глазом.

— Что смотришь? Кыш отсюда!.. Нечисть... — Мира взмахнула руками, прогнав птицу, и закрыла окно.

День заливал мир светом, и солнце полыхало до рези в глазах. Женщина вышла во двор и прислушалась. Никого... даже дозорных на деревянной стене не было. Те, кто дежурили ночью, спали. Паска с детьми с раннего утра ушла в лес собирать лесные травы, учить ребятишек стрелять белок и соболей.

Большой ворон сидел на крыше и следил за ней, поворачивая вослед блестящую голову, но она его уже не видела. Мира поднялась к сыну. Свар спал, как спал всегда несколько дней после своих приступов падучей, ничего не слыша и не видя. Она не стала его беспокоить. Дотронулась до лба — он не был горячим. Прислушалась к дыханию: слабое, но ровное. Удовлетворенно кивнула и провела остаток дня в хозяйственных хлопотах, подметала, носила воду, пекла хлеб и делала еще десяток ежедневных дел.

 

К вечеру вернулись и дети, и охотники. Стало шумно, сразу появилось много новой работы. Женщины и старики ощипывали птиц, свежевали оленей. Охотникам затопили баню. Десять взрослых мужчин не казались усталыми, будто на игрища ездили. Выходили один за одним из парной — сильные, ладные, в чистых вышитых рубахах.

Места всем в избе не хватило, вынесли столы и накрыли ужин во дворе. Жарили мелкую дичь, Мира спустилась в погреб за молодым ягодным вином. Плотно закрыв за собой вход, зажгла свечу и подошла к последней двери, прислушалась — ни звука...

— Орана, спишь? — окликнула, не боясь быть услышанной. — Спи, спи... Я уже завтра приду...

Поднялась с кадкой, пахнувшей смолой, и повесила на дверь большой ржавый замок. Тщательно оглянулась, обводя глазами каждую пядь дома, пошла по лестнице вверх... Свар спал не двигаясь. Его губы и щеки немного порозовели. Она наклонилась над ним и спрятала ключ под постель сына. Спустилась во двор, к людям...

 

Праздничный ужин по случаю удачной охоты подходил к концу. Самый высокий охотник с орлиным носом не сводил глаз с Паски. Мира заметила это, недовольно повела плечами и отправила молодую женщину пораньше уложить детей. За малыми ушли и старые... Сама осталась с мужчинами.

— Не встречали ли вы кого в лесу?

Вопрос никого не удивил. Остатки войска Валласа периодически накатывались на Арут, как волны моря, тут же отступая и унося с собой все, что можно забрать.

— Никого. Встретили только охотника с крайнего Севера, спустившегося с гор. Чудные вещи рассказывал, — отвечал ей крупный, грузный мужчина с красным носом и синими щеками. Вытер усы цвета перца с солью, крякнул и посмотрел: какое впечатление произведут его слова на Миру— Что рассказывал? — она и бровью не повела. Сидела прямая как стрела, спокойно опустив свои миндалевидные глаза.

— Говорят люди о древнем пророчестве — в Арут вернется король...

— В Аруте нет королей!

— Нет... с некоторых пор, — продолжал рассказчик. — Но говорят, что король уже в пути...

— Если и будет на севере король, — сказала Мира, подымаясь с лавки и обводя сидящих охотников суровым взглядом, — то будет им, ежели не вернутся домой рыцари с мужем моим, Свар. Первенец он... и самый старший, после братьев супруга моего, в ком течет кровь Давикулюсов.

— Король Севера объединит род Давикулюсов и потомков легендарного Вирга, — подал голос высокий охотник с орлиным носом. — И возродит Арут.

— О чем ты говоришь, Домир? — женщина наклонила голову в тяжелом головном уборе с висячими подвесками, и серебряные монеты на ее висках издали легкий звон. — Род королевы Севера угас много лет назад...

— Нет, — Домир улыбнулся ей. — Предание говорит, что возродится он! Север восстанет...

— Предания преданиями, а как жизнь повернется, кто его знает, — холодно сказала Мира. И в тот же миг, резко обернувшись на вылетевший из терема крик, бегом бросилась в дом.

 

Мужчина с красным носом сурово посмотрел на молодого охотника, проворчал укоризненно:

— Договорились же молчать при ней! Тебя что, за язык кто-то тянул?

— Знаю, Горий, что договорились. Да чудно мне: у нас десять взрослых мужчин, а заправляет всем женщина...

— Молод ты еще голос подавать! Не простая она женщина, а жена Ландоса Корноуэла, самого старшего рыцаря Арута. Да и что с того, что женщина? Вон королева Севера правила ведь после смерти мужа, легендарного Вирга... — недовольно произнес Горий.

— Не нашей она крови, — пробурчал упрямо молодой человек, нахмурился. — С Валласа родители ее. А к нам она пришла, выйдя замуж за Ландоса. И не сравнить ни мужа ее, ни братьев его с великим Виргом... Как не сравнить и саму Миру с королевой Севера...

— Спать пошли, — Горий стукнул по столу ладонью. — Кто-то добровольно останется дежурить ночью?

— Я, — поднялся Домир.

Охотники разошлись по избам. А наверху Паска и Мира держали за обе руки бьющегося в припадке падучей Свара, дабы не повредил он себя...