Илья Муромец и Святогор-богатырь в свете представлений о каменных великанах. Комментарии.

Образы великанов общие для всех древних сказов народов мира. В фольклоре наиболее древние сказки характеризуются, как правило, каменными великанами, человеком-горой. Особенности изображения великанов в славянском эпосе, трансформация этих образов в том числе в былинных героев, а также их ассимиляция христианством показаны в работе российского этнографа, этнолога и фольклориста Татьяны Александровны Бернштам «Герой и его женщины: образы предков в мифологии восточных славян», отрывок из которой мы представляем:

 

"Следы поклонения камням выявлены археологами на всей европейской территории расселения восточных славян, но наиболее «живучей» предстает русская ситуация на Северо-Западе и Верхнем Поволжье, возможно, потому что анимистические представления славян, расселявшихся в лесотаежной зоне, пережили возрождение (или перерождение?) под влиянием культов местного аборигенного населения. Камни, почитаемые финно-угорскими племенами, стали священными объектами для пришельцев, что, несомненно, придало их сакральной жизни новое дыхание. «Непрерывность функционирования культового камня свидетельствует об определенной преемственности традиций, несмотря на резкие изменения культуры… а возможно, и этнического состава Верхнего Полужья», — писал историк-археолог Г.С. Лебедев о почитании камня в урочище Священка на озере Врево (Верхнее Полужье).
В русских названиях камней часто встречается эпитет «синий» — синоним серого или черного цвета, бывшего у местных финнов цветовым обозначением (символом) загробного мира и его обитателей. «Синие камни» повсюду почитались преимущественно женщинами : они получали женское «имя» типа Синяя баба (объект в Ярославском Поволжье), и около них производились эзотерические женские обряды; с камнями, расположенными у стоячих водоемов, связывались поверья о живущих здесь нечистых предках женского пола(водяницы, русалки).
Первые христианские миссионеры сбрасывали каменные «вместилища демонов» в болота и озера с омутами, но с развитием христианизации многие культовые камни нашли свое место в новой религиозной атрибутике. Камни небольшого размера использовались для церковного строительства (фундамент, раки, надгробия), громадные валуны и горы преобразовывались в христианские объекты поклонения путем установления или высечения на них креста. (...)
Культовое прошлое камней оставило множество следов в мифологической традиции восточных славян. У белорусов сохранились отголоски древних поверий о том, что «камни в былое время чувствовали, росли и размножались» (см., например, загадку: «Без кораня, а расце»). Верования в животворную силу камня отразились в мотивах и образах русских заговоров. Например: « Под… камнем родятся и плодятся серые рябчики, красные бурые лисицы, серые рыси… все дикие Божии звери. Наступает к тому белому каменю святый Егорий храбрый…; разбивает тот белый камень на четыре части, рассылает тех зверей по всем четырем странам »(...)
К кругу этих представлений относятся белорусские легенды о первых людях-великанах — волотах, асилках/осилках, багатырях, сделанных из камней. Предания об их жизни и смерти носят несколько двойственный характер, ибо происхождение асилков связывается либо с темным, либо со светлым началом.
Наибольшее распространение получила негативная версия, восходящая к дуалистическим версиям преданий о сотворении мира Богом и сатаной. Согласно ей асилков сотворил черт, наделив свои создания несокрушимой мощью, заключавшейся в каменных ребрах – обручах.
(В восточнославянских преданиях, в отличие от западноевропейских, речь идет только о великанах мужского пола. Доказательства наличия в древних пластах мифологии восточных славян образов женщин-великанш некоторые ученые ХIХ в., в частности А.Н. Афанасьев, видели в поляницах русского эпоса, а именно — в женах Святогора и Добрыни, в несколько раз превосходящих размерами богатырей:

Поленица назад приоглянется,
Сама говорит таково слово:
«Я думала комарики покусывают,
Ажно русские могучие богатыри пощелкивают!»
Как хватила Добрыню за желты кудри,
Посадила его во глубок карман.
 
Будучи дьявольским порождением, асилки стали «угрожать Богу», за что он лишил их разума и обрек на самоуничтожение: думая, что сражаются с Творцом, они бились лбами о горы и погибали. Божья кара распространялась и на потомков уцелевших великанов: они оставались первобытными дикарями, ничего не ведавшими о Боге, не умевшими возделывать землю, разводить скот и строить деревянные жилища. Никаких орудий, кроме камня, они не знали: из камня они возводили городища, камнями и каменными стрелами охотились на зверя и воевали друг с другом.
Великанам приписывались различные «нарушения» природного ландшафта: буреломы, «отвод» русла реки или запруживание ее лесом, каменные завалы на дорогах и пр.
По реконструкции В.В. Иванова и В.Н. Топорова так называемого «основного мифа» — змееборства, происходящего между Громовержцем — божеством верха, известным у славян и балтов под именем Перун/Перкунас, и Змеем, олицетворяющим силы низа, или зла, подобные действия производились последним и носили злой умысел: например, перегораживание рек должно было вызвать неурожай, голод.
В более архаической положительной версии асилки имеют огневую природу, символизирующую их «родство» с божеством грозы (верха). Эта версия отразилась в сказках, где зачатие асилка происходит у женщины от некоего огневого «клубка» в момент ее стряпания у печи (...) По смерти асилок возвращается в исходное состояние — породившую его стихию огня:
По молитвам христиан, говорится в белорусских преданиях, библейский Бог превратил последнее поколение каменных предков в людей. Но поскольку некоторые из асилков вступали в половую связь с женщинами еще до своего «вочеловечения», мальчики с «однимдвумя чертовыми ребрами» иногда рождались в обыкновенных семьях. Крестьяне Могилевской губ. верили, что они приносили счастье видевшим их людям, однако достичь этого было трудно: потомки асилков скрывали свое происхождение, поскольку утрата силы была для них гибельна. В ХIХ в. жители Велижа выдавали за «истинную правду» историю о двух братьях-асилках, про необыкновенную силу которых знала только их мать, местная уроженка. Когда братьям необходимо было «размяться», они в полночь расходились по разным берегам Двины (Западной) и перекидывались мельничными жерновами (= камнями). Однажды их полуночную игру увидел один человек и поведал о ней односельчанам, после чего «чародийная сила» братьев исчезла, да и их самих с тех пор никто не видел.
Судя по легендам, сыновья асилков не оставляли потомства, но мифема «камень – сила – сын» вошла в родинные верования восточных белорусов и западных русских(...)
В Белоруссии сказки и предания об асилках повсеместно составляли пласт локальной истории, связанной с камнями: под одним камнем, рассказывали жители, зарыт убитый великаном змей, под другим камнем находится путь, которым он спускался «на тот свет», на третьем камне сохранился отпечаток его богатырской руки и т.п.
В украинских преданиях о каменном происхождении первых людей — велытней (велетней) — говорят места их пребывания и посмертная участь: «Давно то, дуже давно дiялось, ще коли велетнi жили в наших горах»; «Чи велет предвiчний заклятий / Тут, ставши скалою , застряг».
По верованиям жителей Литинского у. Подольской губ., велытни обладали способностью превращать людей в камни(...)
Велетни погибли во время потопа, и только единицы дожили до появления людей, о чем говорится в легенде, распространенной по всей Подолии: «Когда начали появляться настоящие люди, то допотопный человек, нашедши однажды на поле плуг с шестью волами и ‘плугатором’ (пахарем. — Т.Б.), забрал все это на свою ладонь, принес к отцу и просил его объяснить, что это за червячки. Отец объявил ему, что после них (т.е. отца с сыном) будут на земле такие точно люди».
Варианты этой легенды записаны и в других украинских местностях: великан засовывает плуг с волами и пахарем в рукавицу и приносит к матери со словами: «Посмотри, какие мудреные есть муравьи на свете», а мать отвечает: «Оставь червяка в покое; он нас выживет со света!» Люди тоже обречены на вымирание.(...)
След существования каменных предков можно усмотреть в тамбовском предании, где к одному времени приурочиваются лишение камней жизненной энергии и вымирание великанов: «Теперь земля заклята, не то, что было прежде! Теперь и дерево не так растет, а камень и вовсе лишен жизни ; а прежде и рожь росла такою же ветвистою, как лоза. В старые годы люди были больно велики, настоящий лес, а сильны-то уж сильны, и такие тягости подымали, что ужас возьмет сказать об этом. А потом год от году люд становился все менее и слабее силами, а доживем до того, что все люди сделаются крохотными и будут семеро одну соломинку подымать».
К архаическим преданиям о каменных великанах восходят, по всей видимости, и южнорусские представления о происхождении степных изваяний каменных баб. Об их появлении и этническом «лице» существуют лишь археологические версии, но местные жители почитают их в качестве предков, обращаясь к ним за помощью в критических ситуациях. Так, во время засухи крестьяне идут к ближайшей каменной бабе, кладут ей на плечо ломоть хлеба или рассыпают перед ней хлебные зерна и кланяются с приговором: «Помилуй нас, бабобабусенько! Будем кланяться еще ниже, только помози нам и сохрани от беды».
В восточнославянской сказке с «каменными предками» ассоциируются (а по всей видимости, и восходят к их образам) два типа персонажей, в которых смешаны положительные и отрицательные черты.
Первый тип представлен белорусским героем-асилком по имени Илья (вар.: Иван, Василь, безымянный герой) — сказочным «двойником» Ильи Муромца. (Л.Г. Бараг напрямую связывает содержание ряда белорусских сказок об Илье с преданиями об асилках и волотах).
Герой вначале и применяет свою силу подобно неразумным великанам: «ломит лес» на дороги, перегораживает деревьями реку Дунай, которая, разлившись, затопляет чуть ли не весь свет.
В начале ХХ в. владимирские крестьяне называли Илью Муромца «колдун-богатырь», приписывая ему образование пропастей, оврагов, болот и озер с омутами. Жители Меленковского уезда. говорили: «Он и Оку-то перепрудил в одну ноць: допрежь она шла около села Окулова, а он взял и перепрудил ее, она и пошла около Мурома». Подобный мотив есть и в былине: богатырь, дабы развеять сомнения отца в его силе, выходит на Оку, упирается плечом в гору и сдвигает ее в реку.)
Во всех сюжетах обязательно присутствует мотив работы силача с камнем, носящей либо игровой / праздный — негативный, либо полезный — положительный характер, либо тот и другой одновременно. (…) Илья Иванов помогает строителям возвести каменную ограду пруда в двенадцать рядов: поскольку подмостки его не выдерживают, он закидывает камни снизу. В.В. Иванов и В.Н. Топоров выявили связь между разновидностью героя этого типа по имени Илья и славяно-балтским Громовержцем через мотив «разбивания камня», из которого делалось его оружие — «перуновы стрелы». Авторы приводят примеры из белорусских сказок и преданий, в коих асилок разбивает булавой / молотом каменную стену или камень, за которыми находится либо сам Змей, либо его жизненная субстанция5. Мотив поражения асилком нечистой силы каменными стрелами имеется и в сказках, и в заговорах6. На этом основании асилка Илью можно считать положительным персонажем, тем более что он является сказочным «предтечей» Ильи Муромца — аллоперсонажа основного мифа, т.е. одного из главных трансформаций Змееборца.
Второй тип «каменного» великана воплощен в сказочном персонаже по имени «Горыня/Горовик, Вернигора (Вертогор), Камянник» и др. (СУС 301 А, В Три подземных царства) — одного из трех «сотоварищей» героя. Горыня занимается малопонятными манипуляциями с горами и камнями огромной величины: толкает, передвигает с места на место, разбивает друг о друга, вдавливает в землю, катает ногой как шарики, «качает на мизинце» и т.п. Горыня (а также его «братья» Усыня и Дубыня) скорее отрицательный, нежели положительный тип, поскольку он обычно предает героя в критическую минуту. А в одном из вариантов сказки сюжетноготипа «Три подземных царства» раскрывается истинная причина этой ненадежности: Горыня отказывает в помощи герою потому, что время его жизни подходит к концу: «Рад бы принять тебя, Иван-царевич, да мне самому жить немного. Видишь, поставлен я горы ворочать; как справлюсь с этими последними — тут и смерть моя». В этом признании можно усмотреть «знание» о наступлении нового — христианского — времени, в котором нет места ни великанам, ни природным духам.
Самый величественный образ каменного великана — это Святогор русского эпоса, охарактеризованный В.Я. Проппом как «обреченный герой», олицетворявший богатырство старой эпохи.
Признаки каменной природы Святогора сосредоточены в одном из посвященных ему сюжетов, записи которого сделаны в основном в Прионежье. Главные признаки — имя богатыря и горы, отведенные ему в качестве жизненного пространства, находящегося вне пределов Руси: в белорусской сказке лежень Илья, испив поднесенного ему «гостями» питья, похваляется пробужденной в нем чрезмерной силой точно в тех же выражениях, что и каменный исполин: «А во, дзядуля, … магу ад зямлi неба дастаць, а ад неба зямлi!; …Господзi, еслi бы гасподзь утвярдзiў стоўб у неба i землю, то я мох маць сыру землю пувярнуць у верх нагамi» (...)
В былине Илья уподобляется Святогору через смерть в каменном гробу, на который он наезжает вместе с Добрыней и Алешей Поповичем. Богатыри «примериваются» к гробу: Алеше он велик, Добрыне — узок, а Илье — в самый раз. Как только он ложится в гроб, его захлопывает каменная крышка, которую Илья не в силах своротить: «Берите мой меч-кладенец да рубите им!» — кричит он товарищам, но от их ударов только умножается число обручей, охватывающих гроб.
Второй мотив — превращение богатыря Ильи в камень во время битвы его со Змеем (белорусская сказка): «Патуль биўся, пакуль сам па каленi ўехаў у зямлю i зрабiўся каменем. Ён i цяпер стаiць там».
Образ Ильи «новой формации» содержат героические былины о подвигах богатыря Ильи Муромца и их церковно-легендарное продолжение, в котором он заканчивает свою жизнь пещерным иноком Киево-Печерской лавры. В сказках этот мотив тоже встречается, но крайне редко и описывается по-разному. Вот, к примеру, фрагмент концовки одной белорусской сказки, в котором говорится, что Илья обрел святость после смерти, появившись в киевской пещере в собственном гробу, разумеется, по воле Господа: «…Полежав ён три дни и переставився… И схоронили яго ў склеп… Господзь так дав: нихто яго не знав, ня видав — отправився ён водой у склепи у Кiяв, у пящеры, — плыв по Соже по раце. И появився, и получив сабе святу пящеры. И цяпер там».
Об уходе Ильи Муромца в Киевские пещеры рассказывается и в некоторых обонежских вариантах былины «Три поездки Ильи Муромца»: на клад, найденный в последней поездке, он либо строит в Киеве монастырь / церковь, либо раздает золото нищим и сиротам, после чего уходит в пещеру:

…Как выкатил казну да Илья Муромец,
Нанял хитро-мудрыих плотников,
Построил он церкву соборную
Святителю Николы Можайскому,
Во славном во городи во Киеви,
Сам заехал в опещеры во глубокие ,
Тут-то Илья уже преставился .
Поныне теперь мощи нетленные».

Первые сведения о лаврском погребении Ильи Муромца принадлежат немецкому путешественнику и ученому Эриху Лясоте, посетившему Киев в 1594 г.: «В храме Св. Софии во внешнем притворе была некогда гробница Елии Моровлина, известного героя или богатыря… как здесь называют, о котором рассказывают много баснословного; в настоящее время эта гробница разрушена, но другая гробница его товарища сохранилась в целости в том же притворе».
Личность «товарища» не установлена.
В начале ХVIII в. старообрядческий священник И. Лукьянов оставил краткую запись в своем путевом дневнике о нетленных мощах «храброго воина Ильи»: «Под покровом златым, ростом яко нынешних крупных людей; рука у него левая пробита копием; язва вся знать на руке; а правая его рука изображает крестное знамение».
Во втором выпуске Известий Калужской ученой архивной комиссии за 1898 г. некто И.Д. Четыркин поместил эпитафию на раке Ильи Муромца из Киевской рукописи 1667 г., якобы содержащую его собственные сетования о «неправедном» боевом прошлом и намерении посвятить остаток дней спасительному покаянию. Привожу этот любопытный «документ» в некотором сокращении: «Зде лежат мощи преподобного Ильи Муромца, богатыря и воина великого, который пришовши потом в чувство вспомнел собе ижъ воинство есть ремесло неспасенное, то есть мечом воевати, и кровъ проливати, убогих людей кривдити и грабити, а Христос поведал хто мечем воютъ тои от меча погибает… а постриглъся в иночество, покутовал в постах и молитвах и плачу непрестанном; если его хто утешал абы не плакал отповедал много я крови пролил невинной треба еи слезами омети».
В христианстве камень — в значении основания веры — стал символом наказания людей за неверие: «Камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это от Господа…» (Пс. 117: 22–23)(...)
Карающая символика камня отразилась в восточнохристианской и собственно русской легендарно-православной традиции. В сказании ХVII в. «О смоленских девицах, како игры творити» они были превращены в камень проклятием св. вмч. Георгия за то, что не вняли вразумлению «престати от бесстудного беснования» в канун Рождества св. пророка и Крестителя Господня Иоанна. И «доныне на поле в димы, стоят, как люди» (на дороге в 30 км от Смоленска). Аналогичное предание записано в Тульской губ.: в камни, расположенные кругом в пригороде Тулы (на берегу р. Меч), был превращен девичий хоровод за неистовые пляски в день Св. Троицы.
Окаменением были наказаны и русские богатыри, в ослеплении гордыни поднявшие руку на Божиих посланников — ангелов (сюжет «Как перевелись на Руси богатыри»). По сути, их постигла та же участь, что и белорусских осилков.

…Говорит Алеша Попович млад:
«Подавай нам силу нездешнюю:
Мы и с тою силою, витязи, справимся!»
Как промолвил он слово неразумное,
Так и явились двое воителей,
И крикнули они громким голосом:
«А давайте с нами, витязи, бой держать;
Не глядите, что нас двое, а вас семеро!»
Не узнали витязи воителей…
Стали они силу колоть-рубить,
А сила все растет да растет,
Все на витязей с боем идет…
Испугались могучие витязи, побежали в каменные горы, в темные пещеры, да там и окаменели.

На Архангельском Севере эта былина записана с другой концовкой:

Садились тут удалы на добрых коней,
Поехали удалы ко городу ко Киеву,
Заехали они в крашен Киев-град,
В оте же во честны монастыри ,
Во те же пещеры во Киевски;
Там все они и представилися…

Образ «Киевских пещер» заставляет предполагать возникновение этого мотива под влиянием богоугодной кончины предводителя богатырской заставы. Однако самый мотив «спасения» богатырей присутствует и в других былинах. Так, в обонежской былине «Данила Игнатьевич и Михайла Данильевич» с благословения князя Владимира отец постригается «во старцы», оставляя своего малолетнего сына в качестве «замены», а в некоторых вариантах былины «Добрыня и Змей» с той же просьбой обращается к князю отец героя — Никита. "

                                                                                                                   Т.А. Бернштам